Михаил Барышников | Merce My Way | 18 November — 31 January 2009

Данная серия фотографий — это скромная попытка вникнуть в работу одного из самых великих хореографов нашего времени, Мёрса Каннингема, и осмыслить мое видение его работ. В течение тридцати лет, я постигал мир Мёрса и влюблялся в него, но только недавно решил исследовать его работу через искусство фотографии.

На протяжение двух десятилетий я пользовался обычным 35-миллиметровым фотоаппаратом. Всякий раз, когда я путешествовал, я таскал с собой фотоаппарат, делая портреты друзей, моих детей, пейзажи и дорожные зарисовки.

Мне никогда не приходило в голову снимать танец, и когда возникала такая возможность, я намеренно отвергал ее, полагая что результаты будут скучными и необязательными. Я думал, что фотографирование танца — мертвое искусство, так как не может передать магию движения.

Затем, просматривая старые книги фотографий, особенно «Балет» Алексея Бродовича 1945-ого года и «Балет в движении» Поля Гиммеля 1956-го года, я обнаружил, что отдавая предпочтение размытым образам, в противовес четко очерченным изображениям, они смогли более точно передать танец в момент его рождения. Гипнотизирующие образы танцовщиц канкана в Мулен Руж на фотографиях Ильзы Бинг, так же как ее фотографии балета Баланчина «Errante», и особенно недавние изображения Александры Беллер в цикле «Танцовщица» Ирвинга Пенна еще раз убедили меня, что «мгновение» творчества «остановить» можно. Эдвин Дэнби живо описывает этот процесс в тексте, сопровождающем фотографии Бродовича: «...Размытый контур танцора, сведенный до некого затуманенного изображения, ассоциируется с метафорой движения. Порой, этот затуманенный образ, по которому можно проследить, точку за точкой, траекторию движения танцора, поражает точностью графического изображения и является иллюстрацией танцевальной пластики в ее непрерывности. Тут и там, контраст между четкими и размытыми очертаниями приковывает внимание к тому или иному положению застывшей фигуры, которые на сцене промелькнули бы незамеченными в общем потоке движения, но которые на фотографии открывают вашему взору свою сиюминутную значимость».

Еще одно подтверждение возможности «остановить мгновение».

Я начал экспериментировать с цифровыми фотоаппаратами, получая удовольствие от сиюминутной возможности видеть запечатленные кадры и от простоты в обращении, когда снимал доминиканцев, танцующих в небольших местных клубах, танцевальных залах, ресторанах. В результате возникла фотовыставка «Доминиканцы танцуют». Одновременно, я начал фотографировать работу Каннингема, для того чтобы выразить мое почтение к нему.

Я фотографировал генеральные репетиции, бегая как оглашенный по просцениуму и щелкая кадр за кадром в надежде разгадать хореографические приемы Мёрса. Мне всегда хотелось выразить эффект движения через размытое изображение. Для того чтобы ухватить рождение движения, я снимал серии панорамных кадров танцоров, а когда я видел композицию, которая мне нравилась, пытался предугадать движения танцоров, одновременно совершая «танец» с фотоаппаратом.

Работа Мёрса прекрасно ложится на фотоизображение. Он использует пространство, его объем, лучше чем кто-либо из хореографов в мире. Он использует танцоров в качестве совершенных инструментов для выражения своего видения. Он задает им самые замысловатые и красивые движения, изгибая их торсы непредсказуемым, порой невообразимым образом. Наблюдение за поставленными Каннингемом номерами через объектив фотоаппарата это урок о предельных возможностях и ограничениях тела танцора. Изумляющая выносливость его труппы в целом очевидна даже на фотографиях, при этом ярко выделяются индивидуальные черты каждого исполнителя. Для меня такая обнаженность особенно поразительна.

Было предельно интересно наблюдать , как он еще раз проживает процесс творчества, рассматривая застывшие в кадрах движения. Указывая на запечатленного в мимолетном движении очень молодого танцора, он восклицает: «Именно этого я и добивался... И вот оно!» Он видит четкую структуру своей хореографии, помещенную в поток порывистых движений, размытых абстракций, лиц, мелькающих как романтические видения.

Порой работы Мёрса считают холодными и отстраненными, но я категорически с этим не согласен. Мне всегда казалось, что лучшие из них необычайно эмоциональны, и я пытался уловить и показать это в моих фотографиях. Через эти изображения я как бы стараюсь проникнуть в самую суть работы Мёрса, почувствовать ее пульс. Если мне удалось хоть до какой-то степени это передать, то задача моя выполнена.

Генеральная репетиция это грань между длинным репетиционным процессом и премьерой, последняя возможность для танцора скорректировать недоделки. Я надеюсь что мой взгляд в другом ракурсе, сродни «мухе на потолке», что-то добавит к вашему пониманию творческого процесса. Я очень благодарен труппе за предоставленную счастливую возможность подсмотреть таинство творчества. Спасибо, Мёрс.

Михаил Барышников.